Имя Александра ШЛЯПНИКОВА, профессионального революционера, профсоюзного организатора и первого наркома труда Советской России, долгое время оставалось в нашей стране полузабытым. Будучи лидером так называемой «рабочей оппозиции», он пытался на заре советской власти отстаивать право профсоюзов управлять производством и критиковал партийный бюрократизм. В итоге Шляпников стал жертвой Большого террора, а его взгляды на роль рабочих организаций в советском государстве были объявлены еретическими.
В годы революции и Гражданской войны Александр Шляпников был заметным представителем большевистской верхушки, но позже о нем на десятилетия позабыли. Обычная, в общем-то, судьба для «старого большевика», не пережившего Большого террора.
«Никакой роли в партии Шляпников не играл», — заявит проводник репрессий тридцать седьмого года, нарком внутренних дел Николай Ежов.
Так ли это? Профессиональный революционер со стажем, организатор стачек в дореволюционную пору, квалифицированный рабочий-металлист в верхушке большевистской партии — если подумать, много ли настоящих представителей пролетариата было среди революционных вожаков? Один из видных большевиков — участников Февральской революции. Первый народный комиссар труда РСФСР. Автор достаточно известных и обсуждавшихся в первое десятилетие советской власти книг воспоминаний о революционных событиях. Наконец, человек, сыгравший серьезную роль в одном из первых больших споров в победившей партии большевиков: в так называемой «дискуссии о профсоюзах» он отстаивал идею, что рабочие организации в Советской России должны не просто быть приводным ремнем от партии к массам, но превратиться в независимые от партийного диктата и правомочные структуры, управляющие народным хозяйством. Наивная утопия? Неслучившаяся альтернатива развития советского строя? Как знать...
«Дискуссия о профсоюзах» и роль Шляпникова в ней и сыграет (с отложенным на полтора десятилетия эффектом) роковую роль в его судьбе.
«Партийный патриот и, можно сказать, фанатик, готовый оценивать всю революцию с точки зрения преуспеяния большевистской партии... отличный техник-организатор... он меньше всего был политик, способный ухватить и обобщить сущность создавшейся конъюнктуры», — метко характеризовал Шляпникова знавший его меньшевик Николай Суханов (Гиммер).
После утверждения у власти Сталина Шляпникова, уже вытесненного из партийной политики на ниву мемуаристики, начали последовательно уничтожать. Вслед за исключением из партии последовала череда ссылок и тюрем и, наконец, закономерный финал в 1937 году: расстрел по обвинению в создании выдуманной контрреволюционной организации.
Александр Шляпников родился в 1885 году в муромской мещанской семье. В архивных документах можно встретить другие даты — 1884 или 1883 год, но сам Шляпников, начавший трудовую жизнь 11-летним мальчишкой, объяснял этот факт просто:
«Необходимо было увеличить возраст, чтобы быть принятым на службу. Полтинник на чай, данный секретарю управы, делал свое дело, и возраст повышался на год или на два, смотря по желанию просителя».
Семья будущего революционера принадлежала к общине беспоповцев-новопоморцев. Беспоповцы —
более радикальная ветвь старообрядцев, отказавшаяся после Раскола от священства и большей части таинств и, как правило, более негативно настроенная по отношению к светской власти. Российской властью они рассматривались как «сектанты». Шляпников позже писал: «…религиозные преследования, преследования улицы, преследования в школе, бедность и лишения в семье — все это располагало... детские мечты и настроения на борьбу и мученичество».
Шляпникову было всего три года, когда его отец утонул, оставив мать одну справляться с четырьмя детьми. Выучившись чтению и письму в трехгодичной народной школе, в 11 лет он отправился на поиски работы — «то в сад для сборки фруктов, то на завод для просевки в литейной мастерской песка и других черных, не по возрасту, работ, добывая от пятнадцати до двадцати копеек за 12-часовой рабочий день». В конце концов Шляпников попал на фабрику металлических изделий Кондратова в селе Вача Нижегородской губернии — так, собственно, и начался его путь рабочего-металлиста.
Пятнадцати лет от роду Шляпников уже оказался Петербурге, на заводе Семянникова и Полетики (Невский судостроительный). Именно там в 1901 году ему довелось впервые участвовать в стачке: Семянниковский завод встал в поддержку бастующих рабочих Обуховского сталелитейного завода. (Те события, окончившиеся серьезными столкновениями рабочих с полицией и войсками, остались в истории как «Обуховская оборона».)
«Мы набирали в карманы гайки, обрезки и всякого рода куски железа и направлялись в доки и мастерские, — вспоминал Шляпников в своей автобиографии, — не подчинившихся общему решению о стачке осыпали градом железных осколков, гаек, болтов и этим заставляли их примкнуть к общему движению».
Эти события не прошли для парня из староверческой семьи даром — его имя попало в полицейские черные списки, что сулило большие трудности с устройством на работу. Но главное — в том же 1901 году он вступил в ряды РСДРП. В родной Муром он вернулся уже социал-демократическим агитатором.
В 1903 году Шляпников познакомился с тюремными «университетами»: был арестован после разгрома муромского отделения партии и девять месяцев провел в камере, пока не был освобожден за недостатком улик.
В 1905 году за организацию вооруженной демонстрации и столкновений с полицией в Муроме он вновь был взят полицией и на сей раз как опасный политический преступник заключен в печально известный Владимирский централ. Выйдя по амнистии, объявленной благодаря знаменитой октябрьской политической стачке 1905 года, он пережил нападение черносотенцев. По достижении 20-летнего возраста был призван в армию, но отказался принимать воинскую присягу императору Николаю.
Вскоре последовал новый арест. Вновь оказавшись на свободе в 1907 году, когда первая русская революция окончательно выдохлась, Шляпников прибыл в Петербург. Там он как человек с уже солидным революционным стажем был введен в столичный комитет РСДРП. А в начале следующего года уехал за границу.
За несколько лет в Европе вчерашний муромский старообрядец повидал многое: жизнь во Франции, Германии и Британии, членство во французской социалистической и германской социал-демократической партиях, знакомство с вождями российских «эсдеков» и лично с Лениным, яркий роман с Александрой Коллонтай. Знаменитая революционерка, будучи старше Шляпникова на 19 лет, оказала большое влияние на умственное и политическое формирование молодого токаря.
Вернулся в Россию Шляпников за считанные месяцы до начала Первой мировой войны — с французским паспортом на имя Жакоба Ноэ и книжкой члена Парижского союза рабочих-механиков.
«Необычное нелегальное положение — быть в родной стране иностранцем, — вспоминал он, — обязывало к сугубой осторожности... Стремление найти работу как можно скорее побуждало меня к личному путешествию по мастерским и заводам. Инженеры, мастера встречали меня, как “иностранца”, довольно любезно, а “иноземное” происхождение моего паспорта обязывало меня ломать родной язык и часто для видимости прибегать к помощи русско-французского словаря, который я всегда носил с собой».
Отработанный иностранный акцент, надо сказать, не раз поможет Шляпникову спастись от серьезных неприятностей с полицией и казаками во время разгона демонстраций. Но уже вскоре Шляпникову-Ноэ вновь потребуется отбыть за границу по партийным делам. Большую часть 1915 года он провел в Швеции, Норвегии, Дании и Англии. В 1916-м — новое путешествие, на сей раз в Америку «в целях изыскания средств на партийную работу». В Россию Шляпников вернулся снова незадолго до событий февраля 1917 года.
Зимние события 1917 года в Петрограде стали неожиданностью для большинства революционных партий, но уже с конца предыдущего года находившиеся в России большевики ждали случая, чтобы зажечь гражданский конфликт. В своих воспоминаниях Шляпников пишет об этом без обиняков:
«Начальной формой политической борьбы мы считали уличные демонстрации под нашими лозунгами борьбы с войной, дороговизной жизни, царской монархией, за 8-часовой рабочий день и землю крестьянину и др. Уличные демонстрации... рабочих и городской демократии неизбежно вели к обострению... Развитие этой борьбы должно было заставить правительство пустить в дело армию, втянуть ее в борьбу с рабочими... Путем уличной борьбы мы надеялись вовлечь в революционное движение всю недовольную войной и своим положением солдатскую массу. Это вовлечение шло через доведение борьбы до наивысшего предела — уличных битв, кровавых жертв. И наши противники, от кадетов до меньшевиков и социал-революционеров, осыпали нас упреками в том, что мы затеваем кровавую авантюру, запугиваем и отталкиваем от себя прогрессивные элементы буржуазии и этим наносим вред всей “демократии”». Называясь революционерами, они как огня боялись революционных действий...»
Львиная доля партийных лидеров, включая Ленина, находилась в то время за границей — и Шляпников на момент начала беспорядков в Петрограде оказался единственным в столице членом ЦК большевистской партии (кооптирован в состав ЦК, если верить его автобиографии, он был в 1915 году). Именно ему, в частности, довелось решать вопрос о создании вооруженных революционных отрядов.
«“Хоть несколько револьверов, товарищ”, — умоляли меня пролетарии, — вспоминал он. — Достать можно было, и сравнительно легко, однако ведь не револьвер решал дело... Поэтому я решительно отказывал в поисках оружия всем, самым настоятельным образом требовал вовлечения солдат в восстание и этим путем добыть оружие и всем рабочим... Во время уличных встреч следовало быть крайне осторожным и не нападать на воинские солдатские части, а стараться сливаться с солдатами, вступать в разговоры, обращаться к ним с речами, стремиться к уличному братанию, распылению их в толпе, изолированию от них офицеров».
Шляпников участвовал в организации Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, а в апреле организовывал возвращение в Россию и встречу в Петрограде политэмигрантов, в том числе Ленина. Об этой встрече оставил несколько саркастическое свидетельство Николай Суханов:
«В дверях показался торжественно спешащий Шляпников в роли церемониймейстера, а пожалуй, с видом доброго старого полицеймейстера, несущего благую весть о шествии губернатора. Без видимой к тому необходимости он хлопотливо покрикивал: “Позвольте, товарищи, позвольте!.. Дайте дорогу! Товарищи, дайте же дорогу!”»
Тогда же Шляпников, квалифицированный токарь-универсал с большим опытом работы на европейских заводах, был избран председателем правления недавно созданного Петроградского союза металлистов, который вскоре был преобразован во Всероссийский. На этом посту Александр Шляпников организовывал борьбу питерских металлистов, требуя 8-часового рабочего дня и повышения зарплаты.
Когда большевики организовали вооруженное выступление против Временного правительства, возглавляемый Шляпниковым Союз металлистов направил 50 тысяч рублей на деятельность Петросовета. А в новом большевистском правительстве Шляпников сразу же получил пост народного комиссара труда. И в октябре-ноябре 1917 года наркомат опубликовал декреты 8-часовом рабочем дне (на основе готовившегося еще Временным правительством законопроекта) и о рабочем контроле над производством. Впрочем, помимо законотворческой деятельности, как говорит автобиографическая справка Шляпникова, на этом посту ему прежде всего пришлось вести «борьбу с забастовкой и саботажем чиновников».
Пост наркома труда из-за внутренних разногласий ему пришлось оставить в 1919 году. До 1919 года он разъезжал по фронтам Гражданской, а в 1920 году, вернувшись к профсоюзной работе, оказался на переднем крае разгоревшейся в рабочих организациях и партии «дискуссии о профсоюзах» — и заработал себе реноме ярого партийного оппозиционера.
Большинство крупных рабочих организаций в России попало под большевистский контроль уже в 1918 году. На них в условиях войны и шаткости позиций новой власти была возложена роль проводников политики военного коммунизма: продразверстка в хлебородных губерниях, мобилизация населения на обязательные общественные работы и в действующую армию.
Однако вопрос, какую роль должны играть профсоюзы в строящемся Советском государстве вне чрезвычайных условий, занимал многих, а единства среди партийных вождей по нему не было. Между тем напряжение между рядовыми большевиками (той самой «рабочей массой») и народившейся большевистской бюрократией становилось все острее. Во многом — из-за недоверия «массы» к «интеллигентам» в партийной верхушке и «спецам» старой школы на управленческих должностях. Из недовольных к 1919 году сформировалась группа, получившая с легкой руки Ленина имя «рабочая оппозиция». Она станет одной из ключевых сторон в «дискуссии о профсоюзах».
Начал партийный конфликт Лев Троцкий. Возглавив в 1920 году Наркомат путей сообщения, он перестроил отрасль по-военному, разогнав существовавшее руководство железнодорожного профсоюза. Вновь организованный ЦК объединенного союза железнодорожников и работников водного транспорта стал милитаризованной и подчиненной прямому партийному контролю организацией, в задачу которой было вменено завинчивание «гаек военного коммунизма» в отрасли. Оппоненты называли методы Троцкого «аракчеевщиной» — но сам он предложил распространить этот опыт на другие отрасли.
«Рабочая оппозиция» (во главе которой наряду со Шляпниковым встали Александра Коллонтай и Сергей Медведев, ровесник Шляпникова и такой же, как он, выходец из руководства Союза металлистов) предложила принципиально иную модель построения взаимоотношений профсоюзов и государства.
«Сильной стороной платформы “рабочей оппозиции” был искренний, радикальный, последовательный демократизм, неприятие военно-коммунистических методов управления, стремление создать такую управленческую систему, в которой рабочий класс был бы полноправным хозяином, — пишет томский историк Татьяна Санду. — А.Г. Шляпников и его сторонники, предлагая свою концепцию реформирования системы управления народным хозяйством, опирались на опыт первых месяцев советской власти, когда организация производства осуществлялась на базе самоуправления рабочих».
Лидеры «рабочей оппозиции» рассматривали профсоюзы как инструмент «революционного творчества пролетариата»; именно профсоюзам Шляпников и его сторонники и предложили передать роль главных управителей народным хозяйством, освободив эту сферу от партийного и советского контроля сверху.
«Всероссийский Центральный Совет профсоюзов должен стать ответственным организатором промышленности, — говорилось в написанных Шляпниковым тезисах. — Местное строительство и управление фабриками, заводами, мастерскими и т.п. промышленными предприятиями базируется на местных отделениях всероссийских производственных объединений».
Стоит ли говорить, что Шляпников и его сторонники предсказуемо остались в меньшинстве и были обвинены в «анархо-синдикалистском уклоне». Ленин писал: «…с этим уклоном придется особо посчитаться, о нем придется особо беседовать, на пропаганду и разъяснения ошибочности этих взглядов и опасности такой ошибки придется обратить особое внимание».
Внимание обратили. Создание фракций в партии было в 1921 году запрещено. И Коллонтай, и Шляпникова, который продолжал публично критиковать ЦК за «режим, построенный на удушении внутрипартийной самодеятельности и критики», со временем направили де-факто в почетную ссылку — на дипломатическую службу за границей. Коллонтай вскоре станет первой в мире женщиной-послом, а Шляпников — сотрудником советского торгпредства во Франции в 1924 году, но уже на следующий год он вернется в СССР, публично отрекшись от продолжения любой фракционной борьбы.
После поражения «рабочей оппозиции» Шляпников посвятил себя написанию исторических книг. С 1923 начали выходить его воспоминания о 1917 годе — они продолжали печататься до 1931-го.
К тому времени обстановка в стране радикально изменилась. Власть сосредоточил в своих руках Иосиф Сталин; теперь места для разногласий не осталось не только в самой партии, но и в вопросах ее истории. В 1932 году Шляпникова запрещают печатать (в его воспоминаниях недостаточно подчеркивалась роль Сталина в революции) и вынуждают публично каяться в допущенных «ошибках». Но это лишь ненадолго ослабило прессинг: во время очередной партийной чистки в 1933 году Шляпникова исключили из ВКП(б).
Зная, как развивались события в стране в последующие годы, можно сказать, что с этого момента судьба Шляпникова была предрешена. После ссоры с Кагановичем в 1934 году Шляпникова в административном порядке направляют в ссылку на Кольский полуостров, на реку Тулому. И хотя уже вскоре ему было позволено вернуться, он оказался в Москве на голодном положении — службы ему не дали.
Но и эта передышка была недолгой. После убийства в конце 1934 года Сергея Кирова машина чисток и репрессий заработала с удвоенной силой. Уже в начале 1935 года за Шляпниковым пришли: он обвинялся в создании подпольных групп и организации контрреволюционных собраний. Особое совещание — внесудебный орган НКВД — приговорило его к пяти годам заключения. Впрочем, приговор и в этот раз заменили ссылкой — бывшего вожака «рабочей оппозиции» отправили в Астрахань.
Как выяснилось, опять ненадолго. В августе 1936 года в Москве начался процесс по делу «Антисоветского троцкистско-зиновьевского центра». И уже 2 сентября Шляпников был повторно арестован: ему вменили создание «московской контрреволюционной организации — группы «рабочей оппозиции». Несмотря на давление, виновным Шляпников себя не признал.
Дело Шляпникова слушалось в печально знаменитом «Расстрельном доме» (здании Военной коллегии Верховного суда на нынешней улице Никольской). Бывший вождь «рабочей оппозиции» был приговорен к расстрелу по обвинению в контрреволюционной террористической деятельности. Как и тела многих казненных в Москве, его тело было сожжено в печах Донского крематория. К тому времени вступил в силу ежовский указ о репрессировании жен и детей изменников Родины: супруга Шляпникова была арестована, а дети «изъяты» и отправлены в спецприемники.
Александр Шляпников будет реабилитирован «за отсутствием состава преступления» в 1963 году.
Александр ЦВЕТКОВ