Чувство социальной справедливости не является врожденным, но приобретается человеком довольно быстро. Об этом говорит опыт Дмитрия ЧУЙКОВА, секретаря Федерации независимых профсоюзов России по Южному федеральному округу. Многие в профсоюзной среде знают Чуйкова как вчерашнего молодежного активиста ФНПР. А еще больше людей — как увлеченного молодого человека из его родной Астраханской области. Теперь он отвечает за популяризацию профсоюзного движения в восьми регионах страны. Изучив его странички в соцсетях, «Профсоюзный журнал» выяснил у Дмитрия, почему счастье находится там, где «вместе мы сильней».
— Дима, прежде всего и на всякий случай, наверное, нужно разъяснить читателям, что мы с тобой давно знакомы и плюс-минус одного возраста — поэтому на «ты». И что интервью, соответственно, у тебя берет заведомо лояльный к тебе человек. Это, так сказать, необходимый дисклеймер на случай конфликта интересов. В общем, Дмитрий Александрович, будем действовать в интересах читателей.
— И прежде всего — членов профсоюзов. Конечно, давай.
— Те, кто знает тебя, скорее всего, в первую очередь отметят, что ты — очень позитивно настроенный человек. Но сейчас, как правило, куда больше знакомств завязывается в соцсетях, нежели в реале. А в соцсетях ты неизменно узнаваем по хештегу #счастьетамгдеты — почти под каждым постом в том же «Фейсбуке» и «Инстаграме». Откуда такая формула? Объясни подписчикам. И раз мы собрались поговорить о твоей биографии — это что-то из детства, юношества?
— Понимание того, что «счастье там, где я», пришло не так давно, лет семь или восемь назад, когда мне было уже за тридцать. Но здесь, видимо, стоит рассказать немного о своем детском мироощущении, так будет понятнее.
Если коротко, таким вот «шебутным» в социально-коллективном плане я стал только в Астраханской медакадемии. А в школе у меня были некоторые проблемы с общением. Я был отличником, у меня были нормальные взаимоотношения с педагогами, даже участвовал в школьной самодеятельности, был общественным активистом. Но лидером в своем классе — ни формальным, ни неформальным — я не был. То есть я был вот таким товарищем… даже не хочется это слово говорить... малообщительным. У нас был очень небольшой круг, буквально несколько девчонок и пара пацанов, которые общались друг с другом. Хорошо учились, спокойные такие, не бухали где-то за углом школы, не курили — у нас были другие интересы, своя компания. Но вот в целом в школьный пейзаж мы как-то не особо вписывались.
А в институте я стал совершенно другим человеком, жизнь так сама втолкнула… Сначала два года в медакадемии я тоже прилежно учил все предметы — анатомию, физиологию, все наши базовые, такие непростые предметы, важные для освоения
медицины. И ничем, кроме этого, не занимался, никакой ни общественной работой, вообще ничем. А потом совершенно случайно судьба меня познакомила с общественной жизнью медакадемии: у нас староста курса заболел, и декан попросила меня сходить на собрание к проректору по воспитательной работе Тамаре Ивановне Касаткиной. И когда проректор спросила: «Ну, какие у вас, может быть, жалобы, предложения по работе?» — мне стоило только открыть рот. И учебников в библиотеке нет, и в аудиториях холодно, и микрофоны не работают… Она, видимо, и решила, что ставку ей больше не на кого делать, кроме как на меня. Я тогда стал у нее сразу и председателем Совета студактива, и в профсоюз вступил, и в газету студенческую она меня привлекла, и в самодеятельность — все вот так и пошло.
— Ты сопротивлялся?
— Нет, не сопротивлялся. Я хотел этого. Но не знал, как себя проявить, как себя показать, стеснялся. Если ты меня знаешь, ты вряд ли подумаешь, что я тогда был стеснительным молодым человеком. Но я действительно стеснялся, я только учебой занимался, это была моя основная часть жизни в академии. А с той поры пошло-поехало — я стал совершенно другим человеком. Конечно, не сразу, но вот эта общественная работа в медакадемии, большой круг знакомств, такая крепкая дружба, которая у нас сформировалась в студенческом пресс-объединении «Коллега», творческие связи, — вот это все меня полностью раскрепостило.
— Так, стало быть, твоя профсоюзная жизнь началась в универе? Вернее, в медакадемии.
— Да. Когда я стал председателем Совета студенческого актива медакадемии, тема профсоюза тоже попала в наше поле зрения. Потому что наш профком тогда не работал, студенческий. Он у нас был объединенный с преподавательским, формально там был заместитель председателя «по студенчеству», но профком ничего яркого, заметного для студентов не делал. Мы как бы не понимали, что это за структура.
Я как председатель Совета студактива заинтересовался, что же такое профсоюз, чем он занимается. Тем более что мы отчисляли взносы — примерно в 2000 году это было 2 рубля со стипендии. В общем, мы даже набрались смелости пойти в обком профсоюза медиков. Пришли и прямо сказали, что нас не устраивает деятельность профсоюза в медакадемии в части работы со студентами, что мы не знаем, куда расходуются наши взносы, не видим никаких мероприятий и хотим, чтобы профсоюз работал. И желательно еще, чтобы он был отдельно от преподавательского.
— А последнее зачем?
— Я думаю, что в первую очередь это связано с определенным максимализмом молодых. В студенческое время кажется, что все возможно, все доступно, для тебя все двери открыты. И еще, конечно, тут имеют значение финансовые вопросы. Ты понимаешь, что в распоряжении организации есть определенные деньги, и их не надо выпрашивать, ты уже «как взрослый» и можешь сделать что-то действительно полезное. В целом, к чему скрывать, вопрос ресурсов был определяющим. Возможно, и руководству вуза было удобней работать с двумя отдельными структурами, потому что в плане воспитательной работы были одни задачи, а в плане взаимодействия с профкомом как с коллективом сотрудников — совсем другие.
— Спасибо за откровенность. Так что в итоге с обкомом медиков, куда вы пришли?
— Нас очень хорошо приняла зампредседателя организации Наталья Константиновна Власова, она потом долго сопровождала меня на моем профсоюзном пути. Если коротко, обком тоже был заинтересован в том, чтобы у них была действующая, активная студенческая профорганизация, они увидели в нас, я так понимаю, какой-то потенциал. Вскоре мы и на все акции стали выходить, и во всех мероприятиях участвовали, и делали профсоюзу не только массовку и держали флаги, плакаты, но и что-то свое привносили содержательное. Мы, естественно, раскрутили работу молодежного совета обкома профсоюза.
— То есть ты…
— Нет, тогда я просто вошел в состав студенческого профкома. Мы навели движуху и созвали конференцию, на которой студенческий и преподавательский проф-
комы были разделены, и у студентов был избран новый председатель. Но это был не я. Я стал заведовать информационно-методическим сектором и стал секретарем профкома, то есть на мне была вся протокольная часть, делопроизводство и прочее.
— Тем не менее ты учился на терапевта, а это не совсем, так скажем, про профсоюзы. Но в итоге тебя, получается, выучили на профактивиста?
— После академии я, конечно, оставался членом профсоюза, но честно отработал больше десяти лет в приемном покое областной больницы. Был и в составе профкома, но буквально год-полтора. Шел туда изначально ненадолго, до следующей отчетно-выборной конференции, в профкоме не хватало сотрудника.
— Но ты же в профсоюзах до сих пор. Что значит — «шел временно»?
— Просто меня заметили в областном профобъединении, и в какой-то момент я перестал работать в больнице на полную ставку. Это было в 2010 году, когда меня приняли на должность заведующего орготделом Астраханского объединения организаций профсоюзов. В общем, активной профсоюзной работы в больнице у меня уже не получалось, но в дальнейшем мы с профкомом всегда поддерживали связь. К слову, мне — не скажу пришлось, но — довелось перейти в профсоюз работников культуры, поскольку аппарат профобъединения исторически состоит именно в нем.
— Ну, это ничего, бывает. А что значит — заметили? В каких заметных историях ты засветился?
— Изначально, можно сказать, просто активностью на своем поле работы. За счет энтузиазма, наверное. Но если ты хочешь историй, то вот одна, которая произошла, когда я работал в больнице уже не на полную ставку и был одновременно в областном профобъединении. Год 2011-й, по-моему. Я считаю, это яркая история.
Мы в приемном отделении получали небольшую окладную часть и довольно большое стимулирование. Сейчас такая система где-то остается, но тогда это было повально. А за счет интенсивности мы получали почти самое высокое стимулирование в больнице — 200%. И очередной главврач — а они у нас периодически менялись — счел, что мы слишком много зарабатываем, и вот эти 200% снизил махом до 30, до 50%. Мы очень много потеряли в заработной плате, не только врачи, но и средний медперсонал, а уж тем более младший, для которого вообще каждая копейка дорога.
— Жестко. Еще и аккурат перед майскими указами, кстати.
— Да. И вот сначала мы неделю-полторы обсуждали между собой, пересекаясь по рабочим моментам, на пересменках, еще где-то. Проблема никак не разрешалась, люди возмущались. Но я уже работал в областных профсоюзах, и коллеги, конечно, знали об этом и обратились ко мне за помощью. Я им сказал очень четко: коллеги, я вам готов помочь, и себе, естественно, тоже, но только в том случае, если мы все с вами будем вместе, заодно. То есть у нас в отделении было такое собрание, стихийное, и я им объяснил, что я свои знания применю для того, чтобы им помочь в разрешении этой ситуации, но мы должны горой стоять друг за друга. Все подтвердили: да, мы будем горой. И мы стали что-то делать.
— Дай-ка угадаю: написали куда-то письмо?
— Сначала — да, на имя главврача, но ответом было молчание. Даже спустя неделю-две. Второе обращение направили уже на уровень регионального Минздрава. Тоже все подписались под ним, друг дружку поддерживаем. И вот тут уже главврач зашевелился, решил с нами встретиться. Но повел себя безобразно. Откровенно хамил тем работникам, кто пришел на встречу. И меня, например, прерывал бессовестным образом. Говорил, что мы лентяи, что мы не вырабатываем тех денег, которые нам платят, но абсолютно никаких фактов не приводил. У нас-то факты были, потому что мы каждый день фиксировали количество прошедших пациентов. Там же всё: кому помощь оказана, кому уколы сделаны, кого оформили, кого отпустили, кто в каком состоянии — у нас это всё фиксировалось. Мы это всё ему предоставили. А он, хоть и сам созвал встречу, но с нами не стал разговаривать, не получилось диалога.
— Ну и смысл тогда?
— Так мы же не отступили, а стали обращаться уже к губернатору области. Можешь, кстати, найти у меня соответствующие посты в «Живом журнале» — тогда эта соцсеть была еще популярна в интернете. Так вот, я писал в интернет, а потом, поскольку я работал в областных профсоюзах, на каком-то мероприятии мы с губернатором все-таки пересеклись. И я обратился к нему, причем в присутствии министра здравоохранения. Министру сразу дали поручение лично заняться нашим вопросом. В результате в больнице была создана согласительная комиссия из сотрудников отделения, представителей профсоюза, властей и администрации.
— А в чем, собственно, корень проблемы?
— Оказалось, в бюрократии. Не было вообще никаких критериев, которые на тот момент регламентировали бы полностью оплату нашего труда. Я даже в НИИ всякие писал с просьбами о помощи — говорят, нет критериев… То есть говорят, что есть общее нормирование: сколько должно лежать на коечке, сколько пациентов должно быть у врачей на приеме в поликлинике. А вот по количеству и обороту пациентов и обращающихся в приемное отделение — таких нормативов никогда не было. Сколько врачей должно быть, сколько медсестер, сколько нужно за смену принимать, сколько процедур делать — никаких норм, никаких документов. И эта проблема актуальна, по-моему, до сих пор.
— Так в итоге помогло?
— В общем, какие-то укрупненные рекомендации мне прислали, и мы, учитывая опыт работы нашего отделения, составили все-таки таблицу критериев, по которым должна оцениваться работа персонала приемного отделения каждый месяц. Такую балльную таблицу составили, и в зависимости от этих баллов у каждого врача, у каждой медсестры или санитарочки происходило начисление вот этих вот процентов интенсивности. Все это в итоге было утверждено, вошло в приказ, и мы с 30–50% подняли надбавки медперсоналу до 150–180%. Потом подняли до 200%. Это реальная история из жизни трудового коллектива.
— Так или иначе, из больницы ты ушел. Как так? Что тебя на это сподвигло? И не жалко ли было всех этих лет учебы, работы?
— Нет, совершенно не жалко. Говорю это без всякого стеснения, потому что это так и есть. В конце 2009 года, когда Светлана Васильевна Калашникова, председатель Астраханского профобъединения, предложила мне стать заворготделом организации, я, ни секунды не думая, согласился. Точно так же потом было, когда мне в ФНПР предложили стать секретарем организации в Южном федеральном округе. Тогда, в 2010 году, работать в профсоюзах — это была моя мечта, я уже к тому времени 10 лет был как бы на таких волонтерских началах, был профактивистом, был председателем молодежного совета Астраханского профобъединения, и мне профсоюзная тема очень нравилась.
Но я очень многих вещей не понимал в экономике, в вопросах зарплаты, социального страхования — для меня это был темный лес. И сама профработа тоже — кроме коллективных действий, культурно-массовой работы или спортивно-оздоровительной, информационной. Но осознание силы профдвижения, его философии, предназначения… Не на уровне «профсоюзы защищают трудящихся» — и всё, а какое-то глубинное, внутреннее понимание замысла. Я бы сказал — миссии, которую выполняет профдвижение и которую сегодня я формулирую как содействие достижению социальной справедливости. Осознание этого пришло только через пять — семь лет активной работы в профсоюзах.
— Такой срок, извиняюсь за чуждые нам ассоциации, для молодого человека весьма приличен. Ты сам не жалеешь о «потерянной юности»?
— Нет. Я же говорил, что сам хотел в профсоюзы. А теряются, бывает, результаты обучения молодого профактива. Надеюсь, не в моем случае. Но я вот о чем: когда мы проводим
для молодежи один-два семинара и считаем, что всё — они у нас уже готовые профактивисты, это неправильно. Мы не должны обольщаться на сей счет. Только системная и грамотно выстроенная работа, основанная на самой внутренней активности человека, на самой его внутренней потребности и его желании участвовать, присоединиться к нашей организации, — только такая работа может принести плоды, дать нам долгосрочный эффект, взрастить настоящего профсоюзника, человека.
— Учитывая, как я полагаю, вал работы, насколько легко тебе удается отделять рабочее от личного? Есть ли у тебя какие-то рецепты на этот счет?
— Я могу с коллегами, с товарищами, с партнерами решать вопросы, которые могут быть источниками какого-то недопонимания или острых дискуссий. Но главное, что если с этими людьми у меня есть какая-то личная взаимосвязь — либо мы действительно хорошие друзья, либо мы давние партнеры — то, даже если мы поругались по рабочим темам, с трудом решали какие-то профессиональные вопросы, я всегда говорю, что это — рабочее. И для меня вот эта рабочая часть всегда находится за пределами личных взаимоотношений. Работа работой, мы там можем и спорить, и недопонимать друг друга, а в личном плане мы и общаемся, и поддерживаем, приходим на помощь друг другу. И как раз за счет вот этого личного компонента (так, собственно, у всех, и это не секрет) и рабочие моменты тоже часто разрешаются благоприятно для всех сторон.
А другая грань — это разделить дом и работу. Я, конечно, работаю и за пределами рабочего времени, но по собственному желанию. Так поступают многие старшие коллеги в ФНПР, и иначе вряд ли возможно, если тебе интересно то, чем ты занимаешься. Ну, вот у тебя, например, разве не так?
— Да вот примерно так и есть, как и у моих коллег.
— Значит, перед тобой наверняка стоит такой же вопрос… Знаешь, когда я учился в мединституте, а Астрахани, у нас была встреча с ректором, и его студенты спросили: как же вам удается так много успевать на своей должности? Понятно, что он и ректор, и завкафедрой, и много чего еще. И он говорит: надо позже ложиться и раньше вставать — тогда все будешь успевать.
Этим советом, конечно, можно пользоваться, но, я считаю, периодически. Мой залог рабочей продуктивности — это здоровый сон, не меньше шести-семи часов в сутки. Далее — здоровое питание. Без фанатизма или популяризации каких-то специальных диет, но в сторону того, что сам считаешь правильным. Ну, хочется зелени, овощей — ешь на здоровье. Мне вот хочется, например. И, конечно, плюс физическая нагрузка. Но и здесь все довольно лайтово — хотя бы потому, что большую часть времени занимает любимая работа. Я вот, к стыду своему, уже какое-то время в спортзал не хожу, а раньше ходил. Но еще раньше, когда я в Астрахани жил и работал, у меня как по будильнику в выходные дни была дача — работа на земле. Мне она в принципе очень нравится, я люблю копошиться в земле, полоть, сажать деревья, цветы…
— Но теперь ты живешь в Ростове, и дачи у тебя там нет.
— Да, конечно. Но я нашел выход в прогулках: очень люблю гулять по Ростову-на-Дону. И практически каждый день я стараюсь «нашагивать» 10 тысяч шагов. Как, собственно, рекомендуют и врачи. Но даже если это чей-то рекламный ход, ходить пешком я люблю все равно. Иногда получается погулять чуть меньше, иногда больше, но мне это доставляет действительно огромное удовольствие. Я хожу, по сторонам смотрю, читаю таблички, которые здесь в обилии висят на домах, узнаю что-то об истории города, смотрю на людей, любуюсь старинным центром Ростова. Его история, кстати, несколько похожа на историю моей родной Астрахани, но архитектура в центре Ростова более пышная.
— В общем, простые такие, человеческие радости.
— Да. Музыку вот еще, например, за домашними делами часто включаю. И кстати, может, это покажется такой вот постановочной неправдой, но, если есть возможность, я хожу в театр и оперу — мне очень нравится.
— Нет, не покажется: по твоим соцсетям видно, что это так. А книжки, к примеру, что? Не заходят?
— Да почему? Заходят. Правда, в последнее время читаю не столько художественную литературу, сколько биографии выдающихся людей, исторические книги.
— А что ты читаешь прямо сейчас?
— Прямо сейчас читаю «Менеджера за работой». Это книга Сергея Макарова 1989 года, издание «Молодой гвардии». Собрана из разной переводной литературы, но скомпонована «для советского человека», который в те времена перестраивался на новый лад, на новые принципы управления.
— Тебе не кажется, скажем так, забавным читать книгу об управлении,
изданную в перестройку? Известно же, чем дело закончилось…
— Ты знаешь, она очень актуальна. Дело в том, что принципы менеджмента — они универсальны. Закончилось чем… Может быть, это забавно, но я не знаю чем. Пока еще ничего не закончилось! Суть в том, что это все — то, что в сконцентрированном виде мы слышим от менеджеров разного уровня и сейчас, вот в чем дело. Я эту книгу купил на букинистическом развале у Публичной библиотеки в Ростове за пять рублей. Но «Молодая гвардия», издавшая ее, для меня солидный бренд, знак качества до сих пор.
— Похоже, ты чувствуешь себя на своем месте. И это принесло тебе счастье?
— Ощущение счастья… Предвосхищение тянулось долго, но, как я говорил, лет семь-восемь назад оно-таки пришло. Я сидел за новогодним столом. Новый год — это семейный праздник, для нас это свято. Я его всегда встречаю с семьей. По крайней мере сначала обязательно с семьей, а потом уже можно и с друзьями. И я вот сижу и думаю за новогодним столом: правда, какой я счастливый человек! У меня родители, у меня бабушки обе были живые тогда еще, у меня любимая работа (я уже тогда работал в профсоюзах)… И когда я все вот это осознал, то подумал: какой я счастливый человек! Ты ведь спросил меня прицельно об этом, и я тебе прицельно говорю: да, именно тогда, года в 32, наверное, я испытал вот это вот ощущение. И с тех пор с периодическими усилениями или ослаблениями оно сопровождает меня.
— То есть такие перманентные «бабочки в животе»?
— Да, типа того. Но нужно сказать про «счастье там, где ты»: это не единственный хештег, который я использую в соцсетях. С такой же частотой я пишу через «решеточку» и о том, что «вместе мы сильнее», и это напрямую связано как с моей работой, так и с жизненной позицией. Но хештег про счастье действительно выражает мое внутреннее мироощущение. Я очень люблю какие-то новые впечатления, люблю общение с людьми, люблю посещать новые места, что-то организовывать. Это дает ощущение счастья. И моя работа дает мне возможность это ощущение сохранять и поддерживать.
Беседовал
Павел ОСИПОВ