Top.Mail.Ru
Победа

“Государство хочет разорвать связь поколений”

...Пригород Москвы - город Щербинка. Дом - а-ля “хрущевка”. Квартира в некоем запустении. Именно здесь и живет известный на весь мир бывший узник Бухенвальда Николай КЮНГ. Сегодня он пенсионер, которого весьма заботят проблемы воспитания молодого поколения и сбережение истории страны в подлинном виде.

- Николай Федорович, как вы попали на фронт?

- Как учитель истории работал в одной из школ под Вязьмой. Уже в 19 лет я был назначен директором школы, в 1938 году. А в августе 1939-го были демобилизованы в армию все 10 возрастов, с годами рождения с 1910 по 1920. Причем в армию взяли и учителей, и агрономов, которые ранее приглашались только на территориальные военные сборы. 17 сентября уже принял участие в освобождении Белоруссии. Освобождали восточную Польшу и западную Белоруссию, особого сопротивления здесь не было. Стычки были. Немцы нас проверяли, и мы их проверяли. Они нападут. А потом извиняются, мол, думали, что поляки. И мы со своей стороны так же поступали. Были любезны друг перед другом. В ноябре мы дошли до Буга, до границы. И наш полк разместился в Брестской крепости. Мы с товарищами прошли командирские курсы краткосрочные. И я был назначен советником взвода, потом исполняющим обязанности командира взвода курсантов в этой же полковой школе. А по своему образованию историческому был переквалифицирован и исполнял обязанности замполита. В таком звании я и встретил войну 22 июня.

- Вы чувствовали приближение войны?

- Накануне, 6 июня, моя жена получила допуск в пограничную зону. И приехала ко мне на побывку. Я приходил к ней время от времени. 20 июня, когда пришел к жене, она испуганно сказала: “Все говорят, что война”. - “Ты что с ума сошла!” - отвечаю. А она: “Все говорят так”. Потом мы пошли с ней в магазин. Прилавки были абсолютно пустые. Продавец нам сказал: “Пан командир, я понимаю, зачем вы пришли, но что поделать, говорят - война”. Вот тогда я поверил в слова супруги. Вернулся в часть и старшему первому начальнику и рассказываю. Он мне говорит: “Ты знаешь, что такое паника?” И дает мне два билета в областной драматический театр на 22 июня. А драма началась...

- Как вы встретили Великую Отечественную?

- В 4 часа мы спали. Все затрещало, затряслось, посыпалось. Кто спал у окон, их засыпало битым стеклом. Артиллеристы находились в крепости на втором этаже, их так и накрыло. Они и не узнали, что война началась. Страшнее всего было, когда стали кричать лошади. Сбивались в кучи, разбегались. Когда вспоминаю, всегда плачу о них, как живые люди. Огонь, дым, осколки... Мы сидели в казармах, выходить было нельзя. Когда взрывы смолкли, мы - кто в чем был - побежали к орудиям.

Наша школа располагалась не в самой крепости, а у валов, рядом. Поэтому мы смогли выйти. Увидели далеко фигурки. Солдаты шли не перебежками, как в наступлении, а ротными колоннами, как на смотровых учениях. Они думали, что сопротивляться им не будут, что они постреляют из автоматов и пройдут. Мы стали отстреливаться, и они побежали. Впервые немецкие солдаты побежали.

До восьми утра было отбито четыре атаки. Потом все затихло. Мы обмундировались. Начальники наши не смогли до нас добраться. Они жили в квартирах далеко от крепости. Путь туда преграждался заградительным огнем, кто пытался добраться, все погибли.

Потом началась бомбардировка. И около часу дня пехота опять пошла. Мы от самолетов несли большие потери. Открытое пространство, не спрятаться. Дней через пять - шесть боев стали заканчиваться патроны и вода. А пулемет без воды не стреляет. Пока шла борьба, многие курсанты разбежались. Нас живых осталось 17 человек. И по 2 по 3 патрона. Решили прорываться. Рано утром пошли напролом, через сторожевой дозор. Пришли через трое суток к своим. Утром 3 июля мы были в Сарнах, это в Западной Украине. Везде немцы сообщали, что наш корпус был уничтожен. А я, как видите, жив до сих пор. Интересно - пока мы шли, жители деревень нам рассказывали, что по радио говорят о том, что это не война, это провокация. Никто не верил, что может быть нападение.

- Что вы можете сказать о перебежчиках, которые предупреждали о нападении?

- Нас нельзя было поднимать по боевой тревоге. Немцы были полностью готовы, а нам еще нужно было полтора - два года. Мы даже половины пограничных укреплений не построили. Граница была полуразрытая. Они понимали, что если позволят все закончить, то не пройдут. Поэтому и выбрали момент, когда мы не могли цапаться с ними. Они же хотели 15 мая начинать войну, по документам. Но танки их еще не прибыли. А перебежчикам нельзя было верить. Если бы мы были полностью готовы, то никаких перебежчиков не было бы. И если бы мы первые начали огонь, то нас бы просто расколошматили.

- Что было после Бреста?

- Когда мы пришли на место, нас организованным образом переправили в Белоруссию. Дали гранаты, патроны и по железной дороге направили на север. Там меня, как политработника, назначили комиссаром батареи. При этом наказали звездочки снять. Потому что комиссаров немцы сразу расстреливали.

- Как вас взяли в плен?

- Потом, в начале августа, немцы повернули свои главные силы на юг. И тогда они нас смяли. Мы отошли в Киевскую область. Пока защищали с севера Киев, они нас обошли, и пришлось обороняться лицом на восток. Немцы взяли нас в кольцо. Так мы воевали сентябрь и октябрь. Кровопролитие было с обеих сторон. Поскольку я был учителем и хорошо знал географию, решил уводить солдат в брянские леса. Нас было человек сорок. У нас был приказ: сжигать пшеничные поля, чтобы не достались врагу. Но никто так не поступал - ведь еще оставались местные жители, а им нужно было жить. Спали на земле, прижимаясь друг к другу, из обмундирования - только гимнастерка. Наткнулись на засаду. Я был ранен осколком гранаты. Мой адъютант Леша подхватил раненого меня. С одной стороны меня держал Леша, а с другой - уже немец. Так вот я и попал в плен. Случилось это в конце октября. В результате на фронте я воевал 4 месяца.

- Как относились к пленным?

- Немцы относились к военнопленным, как к солдатам. Меня принесли в амбар, там лежали наши раненые солдаты. Мне сразу принесли соломы и одеяло. Прибежали два санитара с сумками. Рану обработали, как в госпитале. Напоили травяным чаем, который мне показался противным. Адъютанта оставили со мной. Потом его звали чистить картошку, дрова рубить, но он все время был со мной. Вечером ко мне подсел немецкий лейтенант, поговорить. Немецкий я знал плохо, но немного понимал. Я ему показал фотографию жены с моими двумя детьми. Немец рассмеялся и тоже достал из нагрудного кармана фотографию с изображением женщины и двоих детей. Вот так два отца встретились...

Зачем война? После войны уже был международный конгресс. Туда пригласили мою жену и сестру. Среди участников были жены высоких особ, персон, бывших президентов, генералов. И жена бывшего американского президента сказала: “Девочки, милые женщины, мы же жены генералов и президентов. Ну давайте их в спальне уговаривать, чтобы войны не было!” Никому не нужна война!

- Как вы попали на территорию Германии?

- Через неделю раненых погрузили в телеги и на лошадях перевезли в Гомель. В лагерь. Там тоже поместили в санитарный барак, а оттуда - в вагоны. И повезли в Минск, в большой лагерь. Именно здесь я увидел их тыл. Например, наших ребят выстраивали в одну колонну и стреляли вдоль, кто стоял не ровно в строю, тот падал. Вот тут я и увидел настоящего немца. Привезли нас в Саксонию, севернее Дрездена. В районе города Риза, на берегу Эльбы, там был огромный лагерь. На этом месте в Первую мировую располагался лагерь русских военнопленных. Здесь кормили очень плохо. Люди ели траву. Было холодно. Пленных одолевали болезни, вши. Выжил я только благодаря своей хорошей физической форме. Первыми умирали полные люди. Они сразу пухли. Я там переболел тифом.

В санчасти мне повезло, там работали наши доктора, медсестры и санитары. Они пытались хоть как-то нас подкормить и хорошо заботились. Позже выяснилось, что из 93 тысяч пленных выжили 1,5 тысячи...

Нас, живых, отправили на работу в Бельгию в 1942 году. Мы работали в шахте. Работать там было трудно, но в сто раз легче, чем быть в лагере. Кроме того, в шахте работали и сами бельгийцы, которые нас подкармливали. Однажды утром рано ведут нас в шахту. И вдруг я вижу, что те, кто шел впереди, начинают нагибаться. Оказалось, что ребятишки бельгийские оставили по всей дороге сверточки с кусочками хлеба. Да и хозяину шахты выгоднее, чтобы мы лучше работали, поэтому к пайку пленного он добавлял хлеба граммов 400 - 500, молока и вываренного прокрученного мяса. Мы окрепли и стали бежать. Я тоже бежал два раза, но неудачно.

- Почему неудачно?

- Почему нельзя было бежать? Там просеки очищенные, и проглядывается с вышки очень хорошо. И еще в Бельгии крестьяне не ходят пешком, а передвигаются на велосипедах. Любой пешеход сразу же попадает под подозрение. Так нас и ловили.

- Как наказывали?

- На попу двадцать ударов плеткой. В Бухенвальде по-другому было, а тут только плетка.

- Кто с вами работал в шахте?

- Там все инженеры были русскими по происхождению.

- Они вам помогали?

- Однажды в лагерь на машине приехала старая женщина. С внуком или правнуком. Видно, дворянка. Попросили нас собраться. Она нам говорит: “Дорогие сынки, как там у нас в России? - а сама плачет: - Я к вам приехала, чтобы узнать, может, у кого-нибудь из вас есть русская земля?” И действительно оказалось, что у одного из пленных был кисет с землей. Она попросила: “Дай мне хоть щепоточку, я умру с родной землей на груди”. Мужчина поделился. А через неделю от нее привезли одежду. Верхнюю и нижнюю.

- Местные помогали бежать?

- Местные нам вместе с хлебом стали приносить карты и компасы. Поддельные справки и костюмы. Или же показывали деревню, где сбежавшим давали одежду и велосипед. Это было в июне - июле 43-го. Я таким образом отправил в побег больше тридцати человек.

- Как вы попали в Бухенвальд?

- 6 августа 1943 года к нам прибыла комиссия из трех человек. Это были наши советские офицеры, одетые в гестаповскую форму. На предплечьи у них была эмблема цвета российского флага и надписью “РОА”, что означало “Русская освободительная армия”. Капитан Белов, бывший зав. кафедрой Вольского летного училища, и два лейтенанта. Они стали нас агитировать: “Что вы тут сидите, кормите вшей, блох? Вы же добываете уголь для фашиста. Помогаете бить Россию. Вы идите в армию, а кто не хочет воевать за Гитлера, попадете на фронт и перебежите на свою сторону”. И пока он говорил, вдруг поднимается молоденький летчик и говорит с обидой: “Товарищ капитан, как же так получается, вы нас учили быть верными присяге?” Тут меня и всколыхнуло. Я сказал ему: “Вы предатель. Вы как Гришка Отрепьев. Над вашим прахом и крапива не вырастет”. Меня поддержали и другие. В итоге нас одиннадцать человек забрали в тюрьму по обвинению в саботаже в шахте и агитации против РОА. Отвезли во Франкфурт-на-Майне. Я был политическим заключенным. Оттуда я 17 сентября был отправлен в Бухенвальд с пометкой в документах: “Коммунист. Возврату не подлежит”.

- Какой у вас был номер?

- Моя нашивка с номером 20955. Это мое имя, фамилия и год рождения. Обувь была - деревянные колодки.

- Как было в Бухенвальде?

- Кормили лучше, чем в первом лагере: брюква, шпинат. Как потом везде писали, ежедневный рацион составлял 960 ккал. Вот дети там были, и их так кормили... Их было жалко. А так плен есть плен. Но было все культурно, даже были емкости с водой перед каждым бараком, чтобы мыть ботинки. Чистота была абсолютная, каждую субботу - баня. Пока мы мылись, одежду стирали и после выдавали уже чистую. Вшей у нас не было.

- Чем там занимались пленные?

- Дороги строили, работали на военных заводах, укладывали рельсы. Я возил телегу с камнем, нас, как бурлаков, запрягали. Нас называли “поющие лошади”. На заводах собирали ракетные установки. Наши рабочие смазывали детали серной кислотой: во время испытаний все работало, а пока их доставляли к месту боевых действий, кислота разъедала части механизма, и установки были неисправны.

- Как вообще обращались?

- Плохо было только от полицаев. Их выбирали среди пленных, в каждом бараке их было по 10 - 15 человек. Сами же немцы не заходили на территорию лагеря. Страшно пришлось тем, у кого были татуировки. Жена коменданта лагеря Эльза Кох собирала выделанные кусочки кожи с “картинкой”. Человека специально для этой цели убивали и вырезали куски кожи. У нее после войны нашли таких картинок около 3600. Они были собраны в альбомы, как обычные открытки. А в ее комнате прикроватный столик был покрыт скатертью из человеческой кожи, по краям она была обработана мережкой, и абажур светильника был из кожи...

Был крематорий, пепел из трубы высыпался на крыши, и они были сальные.

- Как вы попали в подпольную организацию?

- Привезли меня в карантин, а там с 41 года находились пленные из Брестской крепости. И в том числе трое моих курсантов. Они уже были в подпольной организации. Мне дали задание писать статьи. Первая статья была: “Ноябрьская революция 17 года в оценке нашей партии”. Меня стали подкармливать. Потом поручили в моем блоке набрать боевые тройки. Я должен был подобрать трех товарищей. А они - еще трех, причем последние не должны знать меня. Позже я узнал, что был сформирован батальон. Потом мне, как опытному подпольщику, поручили охранять места, где хранилось оружие. Нашим руководителем был Николай Симаков.

- А где оно хранилось?

- Барки были двойные, и между стенами оставался промежуток. Вынимался подоконник, и внутрь складывались винтовки, пистолеты и стилеты.

- Где брали оружие?

- Воровали частями с военных заводов. В деревянных колодках, в каблуке, вытачивалась ниша, как пенал, и туда складывались детали. Так и выносили. Еще прятали между ягодиц. И в пайки хлеба. Обыски были редкими, но и в случае обыска ничего не находили. Кроме оружия у нас был приемник. Мы его тоже сами собрали. У нас были и самодельные гранаты, их делали из труб. Много оружия мы украли после американских бомбардировок заводов. На момент восстания у нас была 91 винтовка, ручных гранат - 105, пистолетов “вальтер” - 156, “маузеров” - 16 и еще “парабеллумы”.

- Какой национальности были подпольщики?

- Все были: немцы, бельгийцы, французы, чехи, русские, испанцы. Самые хорошие бойцы были югославы. Мы со многими дружили потом в мирное время.

- Как началось восстание?

- 11 апреля было восстание. Чтобы раздать оружие, была придумана легенда, что нужно выбить одеяла от пыли. В 11 часов нам приказали выбивать постельные принадлежности. Во время этой суматохи было роздано оружие по боевым группам. У нас было 980 бойцов. Наш батальон из 44-го барака штурмовал угловые ворота. Была изготовлена граната противотанковая. Когда она взорвалась, по этому сигналу все бросились на штурм. Ток был выключен, потому что электрик был на нашей стороне. Охранники испугались, восстание было совершенно неожиданным. Многие убежали, в плен было взяло 136 человек. К двум часам Бухенвальд был полностью под нашим контролем. Чуть позже пришли американцы, которые уже располагались неподалеку.

- Как вы попали домой?

- Я после освобождения занимался репатриацией и лично репатриировал больше 40 тысяч человек. После чего был отправлен на родину. Оказалось, что вся моя семья осталась в живых, а жена уже работала в Москве воспитательницей в детском саду. Поскольку до войны я был учителем истории и директором школы, то потом стал преподавать свой предмет в школе села Злобешино, в Подольском районе.

- Как вы оказались “врагом народа”?

- В 1946 году была опубликована книга американского разведчика, который писал, что русские коммунисты вместе с фашистами выявляли патриотов Европы и сжигали их в крематориях. То же самое на открытом суде в 1947 году заявил комендант Освенцима. А поскольку я был в концлагере, то меня привезли на Лубянку и предъявили обвинение по статье 58 пункту “б” - измена родине в военное время. Обвиняли в том, что я добровольно сдался в плен в Брестской крепости, был агентом гестапо в Бухенвальде, резидентом одной из иностранных разведок по Московской области. 11 марта 1949 года меня увезли прямо из учительской. Всего я просидел 14 месяцев, из которых 11 - в одиночке. Но меня там не били на допросах, не пытали. Пугали, кричали, но пальцем не тронули. Освободили за отсутствием улик.

- Чем вы занимались после освобождения?

- Вернулся в школу, конечно, не без проблем. Местные чиновники хотели меня отправить на родину, в Вязьму. Потом я работал в комитете ветеранов, объездил 38 стран. Читал лекции по всей нашей стране. До 1987 года работал директором школы здесь, в Подмосковье. Вышел на пенсию. До 1991 года еще преподавал историю.

- Как сейчас - не забывают вас перед юбилеем Победы?

- Я приглашен на встречу в апреле на Эльбе. Сейчас мы с внуком оформляем паспорта. Немцы знают нашу бюрократию и на приглашении написали: “Желаем удачи в оформлении документов”. Кроме того, германская сторона выплатила мне компенсацию - семь с половиной тысяч долларов. А вот на российских чиновников хочу пожаловаться. Сегодня ветеранов в армию не пускают, не хотят, чтобы мы это рассказывали. Это верхняя политика. В школы мы сами ходим. Приглашать - никуда не приглашают. Это специальная политика кремлевских воротил, чтобы разрывать поколения. До 1991 года такого не было. Россия раньше держалась на дворянстве, на потомственных офицерах. А теперь никто в армию не хочет идти. Сколько наших советских офицеров спилось после 1991 года, это нам еще аукнется...

Я думаю, что раньше мы жили в имении Собакевича, а теперь - в имении Плюшкина, где люди мрут как мухи. Только Плюшкин ничего за границу не продавал, а все держал у себя под замками.

Беседовала Марина ОБРАЗКОВА
Читайте нас в Яндекс.Дзен, чтобы быть в курсе последних событий
Комментарии

Чтобы оставить комментарий войдите или зарегистрируйтесь на сайте



Новости СМИ2


Киномеханика